100 ЛЕТ Ю. В. ТРИФОНОВУ
 |
«…Блистательную прозу Трифонова Юрий Крохин, писатель, критик |
• ВИРТУАЛЬНАЯ ВЫСТАВКА
• ТРИФОНОВ.NET
Юрий Трифонов – известный русский писатель, поэт, редактор. Писал в жанре «городская проза», автор таких популярных произведений, как «Старик», «Дом на набережной», «Время и место», «Обмен». Представитель экзистенциального направления в реализме. Ключевая фигура в литературном процессе 60-70-х годов ХХ века.
Детство
Родился в Москве 28 августа 1925 года, в роскошных апартаментах на Арбате и, за исключением двухлетнего пребывания в Ташкенте, всю жизнь прожил в Москве.
Сложилось так, что его родственники были непосредственно знакомы с будущими руководителями страны Советов. Бабушка Юрия – Татьяна Александровна Лурье (Словатинская, в девичестве – Кроль) (1874-1957), профессиональная революционерка, участвовала в Гражданской войне, жила на Васильевском острове в Санкт-Петербурге. Именно в её квартире перед Октябрьской революцией часто останавливался будущий вождь всех народов – Иосиф Джугашвили. Татьяна приводила в порядок его одежду, штопала носки и вещи, и находилась с ним в романтических отношениях.
Отец Юрия – Валентин Трифонов (1888-1938), был потомком донских казаков, революционер, большевик, знал Сталина ещё в царские времена. Он тоже был влюблен в Татьяну Словатинскую, но предпочёл остановить свой выбор на её дочери – Евгении (1904-1975). Он полюбил юную девушку (моложе его на шестнадцать лет) и вскоре сделал ей предложение. В этом браке родился сын Юрий, а потом дочь Тинга (Татьяна), которую назвали в честь бабушки. Командовал казаками на Дону во время Гражданской войны, а позже служил высокопоставленным советским чиновником – председателем Военной коллегии Верховного суда СССР, был арестован 22 июня 1937 года, спустя год приговорён к высшей мере и расстрелян 15 марта 1938 года. Посмертно реабилитирован 3 ноября 1955 года.
Мать Трифонова, Евгения Абрамовна Лурье (1904-1975), зоотехник, инженер и бухгалтер, была наполовину русской, наполовину еврейкой.
Юрий был семилетним мальчишкой, когда семья перебралась в дом, специально отстроенный для высшего эшелона власти СССР, знаменитый «дом на набережной» (о котором впоследствии напишет нашумевший одноимённый роман), там жили партийные и советские руководители.
Юрий Трифонов в детстве
В одну из июньских ночей того же, 1937 года, пришли и за мамой. На тот момент мальчику исполнилось двенадцать лет, и арест матери отозвался в его душе настоящей болью. Сразу родились неумелые, но такие пронзительные строки его детского стихотворения. Бабушка подняла своих прежних знакомых, и добилась, чтобы дочери смягчили приговор. Однако из знаменитого дома на набережной (прямо через реку от Кремля) их выселили. После чистки семья Трифонова переехала в коммунальную квартиру. Так мальчик в одночасье лишился родителей, дома, простился с детством.
Во время заключения матери Трифонов и его сестра воспитывались бабушкой по материнской линии, Т. А. Лурье. Дед Трифонова по материнской линии, Абрам Павлович Лурье (1875-1924), был членом подпольной меньшевистской группы и двоюродным братом Аарона Сольца.
Мама провела восемь лет в трудовом лагере за то, что не донесла на своего мужа. Была освобождена в 1945 году и в 1946 году вернулась в Москву. Позже она работала в школьной библиотеке и писала детские книги под псевдонимом Е. Таюрина. Она была реабилитирована в 1955 году.
Юрий Трифонов в юности
Почти все родные Трифонова имели литературный талант. Мама писала детские произведения, и печаталась под псевдонимом Е. Таюрина, отец издал книгу под названием «Контуры грядущей войны» в 1936 году. В ней он сумел предсказать события, которые произойдут через пять лет, а именно Великую Отечественную войну. Брат отца – Евгений Трифонов, писал романы о Гражданской войне под псевдонимом Е. Бражнов. Его сын, приходившийся Юрию двоюродным братом – Георгий Трифонов (псевдоним Михаил Демин), издавал поэтические сборники и автобиографическую прозу. Уехал за границу, и попал в разряд невозвращенцев.
Литературой, Юрий увлёкся в школе, начал писать стихи и рассказы, редактировал и выпускал стенгазету.
В начале Великой Отечественной войны бабушка, Юрий и сестра Татьяна были эвакуированы. 1941 и 1942 годы он провёл в Ташкенте, столице Узбекской ССР, но спустя некоторое время ему удалось вернуться в Москву и устроиться слесарем на оборонном заводе (1942-1945). В тот период молодой человек стал членом ВЛКСМ. В 1945 году он был редактором заводской газеты.
Юрий Трифонов в молодости
Интересно то, что вначале Трифонов связывал себя исключительно с поэзией, а не с прозой. После окончания школы он собирался стать студентом поэтического отделения Литературного института. Именно стихи 19-летний Трифонов принёс в приёмную комиссию в 1944 году. Однако приёмной комиссии «рифмоплётство» начинающего поэта не понравилось. На его счастье, среди бумаг был рассказ, который приглянулся Федину, вызвал массу положительных отзывов и Трифонова взяли на семинар прозы (в архиве Трифонова сохранилось более 100 не публиковавшихся стихотворений).
В «Воспоминаниях о муках немоты» он будет утверждать, что «в ту же секунду… забыл о стихах и не писал их больше никогда в жизни». Это не совсем так. В 1947 году Трифонов оставил в записной книжке такие строки:
Под синичий писк, под грай вороний
Домуправ гражданскою лопатой
Намекнёт на мир потусторонний.
Кем я стану? Запахом растений,
Дымом, ветром, что цветы колышет?
Полное собранье сочинений
За меня сержант Петров допишет.
Он придёт с весомыми словами,
С мозгом гениального мужчины.
Если он находится меж вами,
Пусть потерпит до моей кончины.
Стихотворение озаглавлено «В 1980-м». Стало быть, ошибся на год.
Так Юрий Трифонов, с 1944 по 1949 годы, стал студентом отделения прозы, и больше к поэзии не возвращался. В качестве дипломной работы юноша представил конъюнктурную повесть под названием «Студенты», в которой прошёлся по космополитам. За эту работу, ставшую началом его творческой биографии, опубликованную в «толстом» журнале «Новый мир» в 1950 году, Юрий Трифонов получил Сталинскую премию третьей степени (1951). Его следующий роман, «Утоление жажды», появился только в 1961 году.
Также был награждён орденом «Знак Почёта» (1975) и медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.».
Книги
Критики упрекали Трифонова в том, что он уделяет слишком много внимания бытописательству. В рассказе под названием «Вечные темы» писатель поясняет, почему он так точно прорисовывает бытовые детали, душевные терзания обычного советского человека и житейские ситуации, в которых он оказывается. Местом действия Трифонов часто выбирал Москву. В повести «Обмен» и рассказе «Верка и Зоя» описаны не только перипетии биографии главных героев, но и жилищное строительство, которое шло в те годы усиленными темпами.
Юрий Трифонов за письменным столом
Красной нитью всех произведений Трифонова идёт нравственный выбор. Это заметно и в самой популярной книге писателя – «Дом на набережной», и в романе под названием «Время и место», и в повести «Другая жизнь». Автор беспощаден и к себе, цитаты отражают метания его души, души интеллигента, настоящего русского писателя.
В первое десятилетие после смерти Трифонова продолжали печатать и обсуждать: в 1981 году вышел роман «Время и место», в 1987 – незаконченное «Исчезновение». А потом интерес как будто угас; напрасно Алексей Герман переживал, что осмелевшие кинематографисты ринутся его экранизировать – «а это ведь почти невозможно, и я сам не могу подступиться даже». Единственной заметной кинопостановкой по-прежнему остаётся сериал Аркадия Кордона по «Дому на набережной», в котором Вадим «Батон» Глебов живёт в современной Москве.
На время Трифонов словно провалился в одну из своих фирменных лакун, синкоп (кратковременная утрата сознания). Стал фигурой умолчания – не то чтобы усиленно вытесненной, а пропущенной. Сведённой к хрестоматийным банальностям о беспощадности времени и места.
Его очередное возвращение пришлось на 2000-е и 2010-е, годы. Охватившая российское общество ретротопия (ностальгия по недавнему прошлому), вызвала трифоновскую тень из небытия. Сейчас очевидно, что романы о советской эре – в диапазоне от «Каменного моста» Александра Терехова (2009) до «Секретиков» Петра Алешковского (2020) – написаны с учётом «Дома на набережной» и «Московских повестей». Жадный интерес к истории и одновременно недоверие к ней; внимание к бытовым подробностям сталинской и брежневской эпохи; попытка реконструировать духовный космос «красного человека» – вот главное, что современные прозаики переняли у автора «Обмена» и «Старика».
Так в сознании читателей закрепился новый образ Трифонова – своего рода советского экзистенциалиста. Писателя, который смог забраться в голову интеллигенту 1970-х и обнаружить там серию болезненных воспоминаний: об утраченном рае детства, стыдных компромиссах с самим собой, преданных друзьях, обиженных родных, оставленных возлюбленных. А ещё – зудящую мысль о неумолимости времени, с которым невозможно договориться.
Вот несколько характерных внутренних монологов, оформленных как не собственно – прямая речь.
Всё изменилось на том берегу. Всё «олукьянилось». Каждый год менялось
«Обмен»
Сталкиваются мир наследников советской элиты 1930-х, утративших благополучие, но не растерявших принципов, – и новое мещанство, люди, умеющие жить. Самая мирная встреча за обеденным столом грозит обернуться скандалом: вы ханжи! – а вы приспособленцы! Разные кланы существуют внутри разных знаковых систем: то, что для одних само собой разумеется, все так делают, для других – жуткая бестактность, проявление душевной глухоты.
Глебов, неприятно поражённый, побрёл на улицу. Поразило не обличье Лёвки Шулепы и не жалкость его нынешнего состояния, а то, что Лёвка не захотел узнавать. Уж кому-кому, а Лёвке нечего было обижаться на Глебова. Не Глебов виноват и не люди, а времена. Вот пусть с временами и не здоровается.
«Дом на набережной»
Трифонов проходит по грани того, что дозволено цензурой: его пессимистический взгляд на современность, равно как попытки понять трагедии недавнего прошлого, формально не нарушает общепринятых фигур умолчания – но, по сути, далеко заходят за грань официально разрешенного. В самой известной его книге «Дом на набережной» (1976) нет слов «Сталин» и «репрессии», тем не менее это книга об этом – и выходит она в то время, когда тема уже десять лет находится под жестким запретом.
Надо ли вспоминать? Бог ты мой, так же глупо, как: надо ли жить? Ведь вспоминать и жить – это цельно, слитно, не уничтожаемо одно без другого и составляет вместе некий глагол, которому названия нет.
«Время и место»
В 1981 году Трифонов закончил этот сложный, многоплановый роман, структура которого была подробно проработана писателем ещё в 1974 году. Эта книга, одна из наиболее автобиографичных у прозаика, получила прохладные оценки критики тех лет: автора обвиняли в «недостаточной художественности», повторении пройденного. Считающийся его итоговым романом, подводящим итоги его творчества, прощанием с юностью, трезвым взглядом в лицо собственным иллюзиям и надеждам, жёстким, порой даже жестоким самоанализом. Действие романа происходит на протяжении четырёх десятилетий – 1930-е, 1940-е, 1950-е и 1970-е годы. В том, как Трифонов описывает сгинувший мир, чувствуется настоящая мука. Пожалуй, прав Александр Проханов, который назвал своего благодетеля (Трифонов написал предисловие к его дебютному сборнику рассказов) «магом боли». Что могло её вызывать?
Один из основных трифоновских сюжетов – соприкосновение человека с историей: как непосредственного участника или как наблюдателя.
Те, на ком лежит «отблеск костра» (так называлась документальная книга Трифонова о поколении отца) или кого снедало «нетерпение» (а так – роман о народовольцах, убивших Александра II), обречены с самого начала. Революция, Гражданская война, любое насильственное переустройство мира – это, как сказано в «Старике», «безумная нутряная лихорадка». Среди её жертв – будь то расстрелянный в 1921-м командарм Филипп Миронов (прототип комкора Мигулина) или убитый в 1938-м отец писателя Валентин Трифонов – неизбежно оказываются сами революционеры, мечтавшие подтолкнуть «старую клячу», приблизить будущее, избавиться от несправедливости здесь, сейчас, самым решительным образом.
От всего этого веет
Обет умолчания
Отчуждение, потерянность и предательство в «московском цикле». Юрий Трифонов стал самой заметной фигурой «городской прозы», если не всей «разрешенной» литературы, в середине 1970-х, после выхода цикла «московских повестей». Оставаясь в рамках советской системы, он говорил о своём времени с невозможной для системы прямотой и создал общее ощущение этого времени: вязкое, тягучее, лишённое надежд и энергии. В 1990-е казалось, что книги Трифонова останутся в прошлом вместе с уходящим позднесоветским миром, но вот они снова оказались актуальны.
«Обмен» (1969), «Предварительные итоги», «Долгое прощание», «Другая жизнь», примыкающий к этому ряду (и во многом затмивший его) «Дом на набережной» (1976) – в этих книгах Трифонов, дебютировавший ещё в начале 1950-х, наконец находит свой голос. Он писал о времени и социальном слое, к которому принадлежал сам: это городская интеллигенция, люди, которых сегодня назвали бы «прекариатом» – класс социально неустроенных людей, не имеющих полной гарантированной занятости, работники с временной (например, подёнщики) или частичной занятостью и «креативным классом». Точно воспроизведенные бытовые подробности, темы разговоров, типичные конфликты – по книгам Трифонова можно писать энциклопедию застоя. Судя по громкому успеху этих текстов в 1970-е, люди, о которых пишет Трифонов, узнавали в них себя.
Положение Трифонова в официальной иерархии двойственно. Подобно Театру на Таганке (где идут два спектакля по его книгам), он – показательный пример «свободы творчества» в определенных системой рамках. Его выпускают за границу, отправляют на европейские книжные ярмарки; как станет известно позже, в 1980 году немецкий писатель Генрих Бёлль номинирует его на Нобелевскую премию. Но постепенно рамки системы становятся жестче: редакция журнала «Дружба народов» отказывается печатать последний законченный Трифоновым роман «Время и место» (1980), сославшись на слабые художественные достоинства.
Трифонова критикуют, причём с разных сторон. Литературный официоз сетует на отсутствие «положительного образа нашего современника» (как сказали бы сейчас, «оптимистической повестки»), диссиденты видят в нём соглашателя, осторожно обходящего запретные зоны. Трифонов оказывается на ничейной земле, между расположениями всех литературных лагерей; возможно, поэтому c началом перестройки его тексты отходят на второй план, а в 1990-е практически не переиздаются. Но чем дальше, тем больше Трифонов становится интересен снова – не столько точностью описания быта и настроений, свойственных его времени, сколько постановкой экзистенциальных вопросов из разряда вечных. Он зафиксировал потерянность и отчуждение, свойственные его поколению и кругу, – как выяснилось, они легко передаются по наследству. Мир Трифонова оказался шире, чем площадь московской малометражки, где происходит действие его повестей.
Разрывы
Героям «московского цикла», как правило, около сорока. Это люди умеренно творческих профессий, крепкий советский средний класс. У них всё в порядке с работой, они не страдают от одиночества, у них есть семьи, и отношения – отчасти в силу жилищных условий – иногда даже слишком тесные. Но первое, что про этих людей понимает читатель, – они совершенно друг друга не слышат. Даже находясь на тесной кухне или в одной постели, они бесконечно друг от друга далеки.
Трифоновские герои не могут объяснить свою внутреннюю драму. Разрыв в коммуникации для них трагичен и неразрешим, он переживается тем острее, чем ближе люди друг к другу: «Если человек не чувствует близости близких, то, как бы ни был он интеллектуально высок, идейно подкован, он начинает душевно корчиться и задыхаться – не хватает кислорода» ( «Предварительные итоги»). Прежде всего – и в самых болезненных своих формах – это разрыв социальный.
Трагическое непонимание, причины которого сегодняшняя культура ищет в психологии, для Трифонова обусловлено происхождением, бэкграундом, местом на социальном этаже. Советское общество, которое пытались – и сегодня снова пытаются – представить единым и сплоченным, состоит из плохо пригнанных друг к другу лоскутов. На микроуровне, в пространстве одной квартиры, эта ткань расползается на нитки. Разрыв зашит внутри самой конструкции семьи – люди женятся по любви, не понимая, что принадлежат к разным группам людей, которые порой даже не знакомы друг с другом, имеющие тем не менее определённую цель, а когда понимают, им уже некуда друг от друга деться. «Всякий брак – не соединение двух людей, как думают, а соединение или сшибка двух кланов, двух миров. Всякий брак – двоемирие. Встретились две системы в космосе и сшибаются намертво, навсегда» ( «Другая жизнь»).
Советская критика видит в этом знакомый паттерн, противопоставление идеализма и вещизма, понятно, на чьей стороне должны быть симпатии автора, – но Трифонов достаточно беспощадно описывает и тех и других. Здесь все друг друга царапают, и друг об друга обжигаются – и ни за кем нет окончательной правды. Возможно, единственный, кто близок автору, – дед главного героя, юрист дореволюционной школы, который трезво смотрит на вещи, но отказывается кого-либо осуждать.
Пустоты
Дмитриев, главный герой «Обмена», вспоминает родственников и коллег, не последних людей из числа сталинской номенклатуры,
Это лишь один из примеров умолчаний, значимых пробелов в тексте, которые ставили Трифонову в вину неподцензурные авторы. Однако в трифоновской прозе эти умолчания – примета разговора между своими, теми, кто знает. У читателя с писателем общая история, читатель тоже привык многое в ней не называть, за пропущенным они оба видят одно и то же, и знают это друг о друге.
Именно вокруг этих пробелов выстраивается вся трифоновская поэтика: то, что помогает обойти цензуру, одновременно делает текст сжатым, экономным, глубоким. В статье «Нескончаемое начало» (1972) Трифонов признается, что ранние свои вещи писал в тетрадях в клеточку, а теперь перешел на отдельные белые листы. «Пробелы – разрывы – пустоты – это то, что прозе необходимо так же, как жизни. Ибо в них – в пробелах – возникает еще одна тема, еще одна мысль».
Вот начинающий драматург Ребров из «Долгого прощания». Любимая женщина говорит ему: «Ты знаешь, что мне кажется? Что я… ты понял? Мне кажется – да. И я хочу оставить», – а потом, после ссоры, он узнает, что к ней приезжал врач, «и теперь все в порядке». Слова «аборт» нет, как и не объясняется, почему врач приезжал на дом: в начале 1970-х читатель ещё помнит, что официально аборты в СССР до 1955-го были запрещены.
Вот Ребров бросает любимую женщину и садится на поезд, чтобы начать на новом месте новую жизнь. «На пятые сутки утром в коридоре была шумная толкотня. Голосисто и странно, по-дурному кричала женщина: „Ай-ай-ай-ай-ай-ай!“ <…> Отпахнулась дверь, всунулось красное, какое-то смятое, кисельное лицо с глазами навыкате, дохнуло шепотом: умер… в пять утра…» Слово «Сталин» не произносится, но читатель сам знает, кто умер в марте 1953-го.
В какой-то момент непроговаримое создает пространство нового смысла: вот муж и жена говорят о матери, у которой подтвердилось худшее (в некрологах в 1970-е никогда не пишут «рак», только «тяжелая продолжительная болезнь»), и нужно срочно съехаться, чтоб не пропала ее квартира. «Она заговорила так, будто все предрешено и будто ему, Дмитриеву, тоже ясно, что все предрешено, и они понимают друг друга без слов. Заговорила так, будто нет никакой надежды». О чем это они – о том, что с болезнью матери все предрешено? Что с идеей квартирного обмена все предрешено, что бы ни думали об этом обе стороны? Что вообще с жизнью человеческой все предрешено и нет никакой надежды?
Презрение
Первая из «московских повестей» – «Обмен» – выходит в 1969 году: через несколько месяцев после того, как танки идут по Праге, обозначая конец оттепельных надежд. Герои «московских повестей» ничего не ждут от будущего: их жизнь размечена раз и навсегда, «не изменится этот порядок вещей». Термина «самореализация» в их языке тоже не существует – да и к чему его можно было бы применить? Есть надежная, стабильная профессия, но про нее все ясно, она, как правило, описывается словечками из городского лексикона 1970-х – мура, колготня, болтология.
Работа интересна только как средство карьерного роста, но, чтобы его добиться, нужно крутиться, ловчить, дружить с нужными людьми или, как в «Другой жизни», взять институтского начальника в соавторы; готовность или нежелание идти по этому пути – ещё один маркер разных этических систем. Человек, у которого есть сильный профессиональный интерес, – вроде Сергея из «Другой жизни», раскапывающего истории сотрудников царской охранки, – воспринимается с подозрением: понятно, что это нездоровая страсть и до добра она не доведет. Что, собственно, и происходит: оставив надежды защитить диссертацию, Сергей увлекается экстрасенсорикой и принимается бегать по спиритическим сеансам.
Едва ли не единственное, в чём могут эти люди реализоваться, – подтверждение социального статуса: нужно постоянно доказывать себе, что ты лучше, успешнее, попросту выше других. Кто-то добивается этого через знакомства и связи – умеет достать дефицит ( «шерстяные рейтузы и билеты на Райкина»). Кто-то может похвастаться новым автомобилем или фотографиями из загранпоездки. Кто-то уходит в «духовность» – покупая из-под полы Бердяева или отправляясь по северным деревням искать старые иконы. Кто-то кичится своими культурными запросами – как героиня «Обмена», которая «клокочет по поводу тех, кто не признает Пикассо и скульптора Эрьзю».
Есть и более тонкий способ: можно смотреть свысока на тех, кто сумел лучше устроиться – пропихнул диссертацию, написал пьесу на одобренную сверху тему или просто смог договориться с рабочими, чтобы починили канализацию на даче. Презрение – последнее убежище тех, кто не пробился наверх или остался не у дел в этом новом остановившемся времени. «Если мы откажемся от презрения, мы лишим себя последнего оружия», – говорит Ксения Федоровна, мать Дмитриева из «Обмена». – «Пусть это чувство будет внутри нас и абсолютно невидимо со стороны, но оно должно быть».
Предательство
Практически каждый из героев Трифонова оказывается в какой-то момент перед тяжелым выбором – и почти все принимают одно и то же решение: чтобы выжить, нужно предать. Предают любимую женщину, родителей, сослуживцев, память о детстве, собственные идеалы самого себя. Глебов из «Дома на набережной» предает своего научного руководителя, а заодно его дочь, в которую был влюблен. Герои «Предварительных итогов» предают няню, добрую деревенскую женщину, которая скрепляла своей любовью их семью, – когда той ставят тяжелый диагноз, её выставляют за дверь и ещё просят на прощание вынести мусорное ведро. Дмитриев из «Обмена» предает женщину, которая его любила, мать, которая ему доверяла, даже бездомную собаку, которая заскочила в троллейбус, – выманил её на улицу, а сам успел заскочить обратно.
«Ты уже обменялся», – говорит Дмитриеву мать, Ксения Фёдоровна: в её глазах он перешёл на сторону враждебного семейного клана, поражённого вещизмом и приобретательством. Но свой обмен происходит у каждого поколения: поколение 1930-х, к которому принадлежит мать, тоже обменяло на
Даже у тех, кому не пришлось выбирать по-настоящему, жизнь складывается из множества мелких компромиссов: «Одно хватал, что попроще, а другое откладывал на потом, на
Связанность
Отчужденные от близких, герои Трифонова заворожены прошлым. История предыдущих поколений, их конфликты и драмы отбрасывают на них свой отпечаток – даже если они не осознают этого или оставляют прошлое в зоне умолчания. По наследству передаётся не только внешность и манеры, но какие-то неосознаваемые базовые настройки. Так, Сергей из «Другой жизни», зарываясь в семейное прошлое, обнаруживает вшитую в гены черту, которая определяет и его характер: «Он говорил
«На каждом человеке лежит отблеск истории, – пишет Трифонов в начале повести „Отблеск костра“. – Одних он опаляет жарким и грозным светом, на других едва заметен, чуть теплится, но он существует на всех». «Отблеск костра», «Старик», «Нетерпение» – в этих книгах, уже не принадлежащих к «московскому циклу», Трифонов пытается разобраться и в семейной истории – в судьбе поколения «старых большевиков», к которому принадлежали его родители, – и в большой истории страны, который перемолола это поколение в конце 1930-х. Но попытка разобраться в прошлом всегда трагична, есть риск наткнуться на «скелеты», о которых не хотелось бы знать, приходится оперировать недостоверными данными, осколками чужой памяти, в которой многое вытерто, искажено, специально упрятано на дно. Прошлое неотменимо, оно отбрасывает тень на живущих – но черты его теряются во тьме. Сергею из «Другой жизни» удается найти ещё живого агента охранки – но, придя по назначенному адресу, он обнаруживает старика, который не может ни вспомнить, ни рассказать ничего связного: «Свалилась на него громадная жизнь, как гора камней, и всё засыпало и задавило, что едва шевелилось в памяти».
Точно так же рассказчик из «Дома на набережной» расспрашивает профессора Ганчука – того самого, которого предал его ученик Глебов, – но натыкается на глухую стену: «Несколько раз я приезжал к Ганчуку с магнитофоном, стараясь выведать у него подробности, относящиеся к шуму и гаму двадцатых годов – ведь свидетелей тех полулегендарных лет почти не осталось, – но, к сожалению, выведал немного. И дело не в том, что память старца ослабла. Он не хотел вспоминать. Ему было неинтересно».
Угасание
«Московские повести» – настоящая анатомия мужского старения, угасания души и тела. Героев Трифонова как будто отключают от источников энергии, перед ними захлопываются двери в будущее, и делает это не советская власть, а сама природа, органическая химия. «Давно нет <…> знобящего чувства, что – всё впереди, всё ещё случится, произойдет, – думает о себе герой „Предварительных итогов“. – Всю жизнь куда-то карабкался, карабкался. Старость оттого, что устаешь карабкаться». Гаснут физиологические реакции, уходят желания, преследуют флешбэки из детства: тогда всё было яркое и живое, а стало серое и бетонное.
Как будто весь мир приходит в упадок, вторя уставшему организму: где был сад с сиренью, построили магазин «Мясо», последняя жительница дачи в «Красном партизане» переехала в Зюзино, в девятиэтажный дом. И кажется, что жизнь была прожита нелепо и случайно, что она была не своя: «Всё вместе и ещё много другого, такого же чужого, нанесённого издалека – казалось бы, чужого! – и составляет громадную нелепицу, вроде нескладно сложенного стога сена, мою жизнь». В этой фиксации переживаний упадка Трифонов неожиданно оказывается близок Уэльбеку: для них обоих мужское старение – и потеря достоинства, и растянутая во времени сдача и гибель, и аналог болезненной немощи, поразившей общество.
В текстах Трифонова современники могли увидеть приговор советской системе – самих этих слов там, разумеется, нет. Основанная на множественных компромиссах, заставляющая поминутно отказываться от лучшего в себе, замалчивающая и переписывающая собственную историю, уводящая в область неназываемого трагедии из собственного прошлого – такая система, подобно угасающему организму, обречена на распад.
Трифонов путал следы своими фирменными умолчаниями. Упрёки в отказе называть вещи своими именами, несвободе и ограниченности, которые присутствуют в самом его языке, справедливы. Но, следуя этим ограничениям, Трифонов дает дополнительную свободу читателю: ему приходится самому переходить от общего к частному, заполнять пустоты, давать свои оценки, приходить к собственным выводам.
Ряд произведений писателя посвящены исторической тематике. В романе «Старик» рассказывается о том, как устанавливали советскую власть на Дону, главным героем «Нетерпения» стал Желябов и другие народовольцы. В период, когда опубликовали «Нетерпение», Европа ощутила на себе ужас терроризма. Возник повышенный интерес к людям, готовым совершить убийство ради идеи, и произведения Юрия Трифонова нашли своего читателя за рубежом. В 1980 году советского писателя Юрия Трифонова выдвинули на Нобелевскую премию в области литературы. Эту литературную награду Трифонову получить не удалось по одной причине – он умер.
Юрий Трифонов относится к числу тех советских писателей, из-за которых ни современные, ни будущие идеологи, не смогут переписать историю и приукрасить правду о годах сталинского руководства. Он сам был частью тех миллионов жителей СССР, кого это коснулось, в двенадцать лет лишился родителей, за которыми пришли в июне 1937-го. Украденное детство, утрата близких людей и родного дома – эта боль прошла через всю жизнь писателя, но разрушить его как личность не смогла, наоборот, он сформировался, как творческая личность.
Помимо художественной прозы Трифонов известен также как мастер спортивного репортажа и очерка. Активно сотрудничал с центральными спортивными изданиями – газетой «Советский спорт» и журналом «Физкультура и спорт», в которых часто публиковались его спортивные материалы; издательством «Физкультура и спорт» было выпущено несколько сборников его спортивных очерков.
Личная жизнь
В биографии Юрия Трифонова было три официальных брака. Если судить по фотографиям, то все его супруги обладали привлекательной внешностью. Как сказала дочь Трифонова от первого брака – Ольга, в личной жизни писателю были чужды высокие моральные качества, он легко расставался с любящими его женщинами, больше дорожил творчеством, нежели близкими людьми.
Первый раз Трифонов женился на солистке Большого театра Нине Нелиной (настоящее имя Нинель Нюренберг) (1923-1966), наследнице династии знаменитых художников. В 1951 году в этом браке родилась дочь Ольга. Сейчас она носит фамилию мужа Тангян, живет в Дюссельдорфе, имеет ученую степень кандидата филологических наук.
Юрий и Нина любили друг друга, но между ними часто вспыхивали скандалы. Одна из причин семейных ссор – ревность, которую испытывал Трифонов к прошлому своей жены. Нина, как и многие другие певицы и балерины Большого театра, часто посещали банкеты Лаврентия Берии, которые переходили в ночные оргии. И хоть женщина бывала там по принуждению, это не имело особого значения, Трифонову было достаточно одного факта присутствия её на этом мероприятии. Эту ситуацию писатель описывает в своей повести «Долгое прощание», по которой в 2004 году сняли художественный фильм.
Трифонова подолгу не было дома, он мотался по командировкам, собирал материалы для написания очередного произведения, к примеру, «Утоление жажды». Нина переживала сложившуюся ситуацию, и от этого стала часто болеть. Женщина уехала в Литву лечиться, но спустя несколько дней её не стало. Причиной смерти стал сердечный приступ. Нина умерла в 1966 году, и теперь домом пришлось заниматься дочери-подростку.
Спустя два года Трифонов женился снова. Его избранницей стала Алла Пастухова (1936-2014), занимавшая должность редактора серии «Пламенные революционеры», которая публиковалась Издательством политической литературы ЦК КПСС. Для этой серии Юрий создал свой роман под названием «Нетерпение», и именно Алла написала восторженную рецензию на это произведение. Женщина влюбилась в писателя заочно, они даже не были знакомы.
Ради Трифонова Алла оставила супруга, подружилась с Ольгой, дочерью писателя. Именно Пастухова изменила не только личную жизнь прозаика, но и оказала большое влияние на его творчество. В прозе писателя появилась эмоциональная насыщенность и плотность. После того, как к Трифонову пришла слава, он стал
Третью жену Трифонова звали Ольга Мирошниченко (1938-). Она тоже развелась с мужем ради писателя. Романтические отношения с Юрием длились на протяжении семи лет, но, как сказала сама Ольга, она влюбилась в Трифонова уже давно, когда была чуть ли не в детском саду. Интересно то, что судьба её отца тоже переплеталась с жизнью сталинской семьи. Он учился в школе вместе с Надеждой Аллилуевой, второй женой Сталина.
В третьем браке Юрия Трифонова родился сын Валентин (1979 год).
Смерть
Роковое число Юрия Трифонова – 28. Он родился 28 августа, и умер 28, только марта. Это печальное событие произошло в последний год правления Леонида Брежнева – 1981.
Трифонову сделали операцию, удалили почечную опухоль. Всё прошло успешно, Юрий Валентинович находился на реабилитации. Он позавтракал, и перед обходом лёг на кровать. Взял газету, решил скоротать время за чтением собственного интервью. Когда доктора зашли к нему в палату, он уже не дышал. Писатель умер от тромбоэмболии лёгочной артерии. Юрия Трифонова не стало в 55 лет. Похоронен на Кунцевском кладбище в Москве.
Булат Шалвович Окуджава посвятил Трифонову одно из своих стихотворений «Давайте восклицать…».
В 2003 году была установлена мемориальная доска: «Выдающийся писатель Юрий Валентинович Трифонов жил в этом доме с 1931 по 1939 год и написал о нём роман «Дом на набережной“».
Произведения:
«Студенты»
«Под солнцем»
«В конце сезона»
«Утоление жажды»
«Костры и дождь»
«Факелы на Фламинио»
«Отблеск костра»
«Кепка с большим козырьком»
«Игры в сумерках»
«Рассказы и повести»
«Долгое прощание»
«Нетерпение»
«Продолжительные уроки»
«Другая жизнь»
«Обмен»
«Старик»
«Как слово наше отзовётся»
«Вечные темы»
«Время и место»
«Московские повести»
«Бесконечные игры»
«Исчезновение. Время и место. Старик»
Экранизации:
1964 – Хоккеисты (Мосфильм: реж. Рафаил Гольдин) – (сценарий).
1966 – Утоление жажды (Туркменфильм; реж. Булат Мансуров) – одноимённый роман
1977 – О чём не узнают трибуны (альманах короткометражных киноновелл: «Алёшино знакомство», «Телеграмма», «Победа присуждается…»; Киностудия имени М. Горького; реж. Яков Базелян) – по мотивам рассказов
1977 – Обмен (Литовская киностудия; реж. Раймондас Вабалас) – одноимённая повесть
1982 – Прозрачное солнце осени (Ленфильм; реж. Виктор Бутурлин) – одноимённый рассказ
1985 – Вера и Зойка (Свердловская киностудия, ВКСР; реж. Александр Наговицын) – одноимённый рассказ
1989 – Свой крест (Киностудия «Глобус»; реж. Валерий Лонской) – повесть «Другая жизнь»
2004 – Долгое прощание (кинокомпания «Фильм-про», режиссёр Сергей Урсуляк)
2007 – Дом на набережной (телекомпания ТОН при участии киноконцерна Мосфильм: реж. Аркадий Кордон)
Использованные источники:
1. Биография Твардовского: жизнь и творчество писателя. – Текст: электронный. – URL: https://www.nur.kz/family/school/1902058-biografiya-tvardovskogo-zizn-i-tvorcestvo-pisatelya/?ysclid=m91gl3b8uu734674352 (дата обращения 6.05.2025).
2. Лидер партии мёртвых polka.academy. – Текст: электронный. – URL: https://polka.academy/materials/762 (дата обращения 26.05.2025).
3. Трифонов, Юрий Валентинович – Википедия. – Текст: электронный. – URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/ Трифонов_Юрий_Валентинович (дата обращения 6.05.2025).
4. Юрий Трифонов биография и творчество писателя. – Текст: электронный. – URL: https://www.kommersant.ru/doc/6084245 (дата обращения 26.05.2025).
5. Юрий Трифонов биография писателя. – Текст: электронный. – URL: https://biographe.ru/znamenitosti/yurij-trifonov (дата обращения 6.05.2025).
